#11, 22 марта 2004 года. Содержание предыдущего номера...

NOT PARSED YET

«Надо же так ненавидеть свою страну, чтобы бросить квартиру после такого ремонта!» (М. Жванецкий) Пришлашения иностранцам в Россию (N11 от 22.03.2004) В последние годы в периодической печати появилось немало материалов о наших соотечественниках, живущих за рубежом. Но очень мало рассказывается о том, с какими трудностями приходится сталкиваться, когда те, кто сменил свое российское гражданство на зарубежное, хотят приехать в гости в Россию. В Израиль – и обратно Марк ЗАЙЧИК, чиновник ЕАР (N11 от 22.03.2004) В аэропорту «Шереметьево» мы стояли небольшой и негромкой группой тепло одетых немолодых людей. Пришел корреспондент Илья с иностранной фотокамерой на груди и, договорившись с отъезжавшими в Израиль писателями, начал их фотографировать направо и налево. С песней по снегу Константин БАННИКОВ (N11 от 22.03.2004) КОЕ-ЧТО О ГЛОБАЛЬНОЙ МИССИИ ПОЮЩИХ ГОРНОЛЫЖНИКОВ Горнолыжный творческий клуб «Чегетия» объявляет миру об открытии пятого Фестиваля авторской горнолыжной песни «Приэльбрусье-2004», который состоится на известном всему горнолыжному сообществу высокогорном курорте «Приэльбрусье» с 20 по 26 марта. iНОСТРАНЕЦ - ЧИТАТЕЛЮ: Что хочу сказать… По поручению «i» — Ольга ВОЛКОВА (N11 от 22.03.2004) НАУКА – это все-таки вещь: если бы не она – разве были бы на свете такие чудеса, как говорящие стиральные машины и электрические зубные щетки? «Пароход белый-беленький, черный дым из трубы...» Сергей ДУНДИН (N11 от 22.03.2004) РЕЧНОЙ КРУИЗ: ЧТО НАДО ЗНАТЬ, ЧТОБЫ ПРАВИЛЬНО ЕГО ВЫБРАТЬ Круизы по рекам России в последние годы как—то незаметно утратили былую славу. Не то чтобы они перестали быть привлекательными – просто у наших соотечественников появились бескрайние возможности выбора: как и где отдохнуть. Наследство из-за границы Татьяна КРУПИНА (N11 от 22.03.2004) Нас много, и все мы произошли от Адама и Евы, или, кому так удобнее думать – от одной и той же обезьяны. Поэтому в какой-то степени мы все родственники, но некоторые из нас связаны, кроме того, еще и формальными узами родства. Самые роскошные пляжи мира Алексей ЗАВЬЯЛОВ (N11 от 22.03.2004) ЗДЕСЬ ОЧЕНЬ ДОРОГО, НО ОТПУСК ТОГО СТОИТ Широка душа русского человека – и уже мало ему пресной скуки забитых человеческими окороками пляжей Турции, Египта, Испании и Кипра. Хочется чего-то неземного, райского, достойного лишь избранных – и непременно на тихом уединенном острове. Швейцария испугалась размаха «смертного туризма» в свою страну Алексей ЗАВЬЯЛОВ (N11 от 22.03.2004) Примерно год назад «i» сообщал о том, что в в Европе постепенно начинает развиваться так называемый «смертный туризм». Иностранные выпускники шотландских вузов смогут стать шотландцами Наталья ЦЫКУРА (N11 от 22.03.2004) Премьер-министр Шотландии Джек МакКонел выступил в парламенте с новой национальной программой, которая должна совершенно преобразить эту часть Великобритании. «Мы просто обязаны сделать страну процветающим государством», – сказал министр и добавил, что настроен решительно. Срочно требуются... «i» (N11 от 22.03.2004) ...В ОАЭ: РАБОТА В ОТЕЛЯХ 5***** Объединенные Арабские Эмираты (ОАЭ) – страна высочайшего уровня жизни, теплого климата, чистого моря и обилия экзотики. Основным местом отдыха Европейских туристов по-прежнему остаются Дубаи и Абу-Даби. 1 ---------------- «Надо же так ненавидеть свою страну, чтобы бросить квартиру после такого ремонта!» (М. Жванецкий) Пришлашения иностранцам в Россию (N11 от 22.03.2004) В последние годы в периодической печати появилось немало материалов о наших соотечественниках, живущих за рубежом. Но очень мало рассказывается о том, с какими трудностями приходится сталкиваться, когда те, кто сменил свое российское гражданство на зарубежное, хотят приехать в гости в Россию. Всем известно, что теперь для приезда в Российскую Федерацию всем иностранцам нужна российская виза, а для ее получения необходимо приглашение гражданина РФ. Более того, по прибытии в страну необходимо обязательно зарегистрироваться в ОВИРе. Вот и получается, что для того, чтобы приехать к себе на родину на несколько дней, нужно соблюсти целый ворох формальностей. Оформить гостевое приглашение в ОВИРЕ может любой гражданин РФ, достигший 18 лет. Срок оформления приглашения через ОВИР занимает до 2 месяцев и более. Чтобы собрать и сдать все необходимые документы, придется выстоять огромные очереди в различных государственных инстанциях. Сразу же после приезда в Россию иностранный гость должен зарегистрироваться в ОВИРе, куда приглашающая сторона должна предоставить необходимые справки из ДЭЗа или домоуправления. После таких мытарств, унижений пропадает малейшая охота заниматься оформлением всех этих документов через ОВИР. Но избежать бессмысленной траты времени, сил и нервов можно. Не зря многие российские граждане, чтобы пригласить своих иностранных родственников, друзей и знакомых, сегодня обращаются в турфирмы. Там ваше приглашение оформят за несколько минут и отправят его по факсу или по электронной почте, позвонят в посольство и зарегистрируют гостя по приезде. В турфирме даже появляться не обязательно: достаточно прислать туда по факсу или электронной почте необходимую анкету и платежку об оплате услуг в любом банке или на почте. Оформление приглашений для иностранцев www.visa-russia.ru \\визы ----------------- В Израиль – и обратно Марк ЗАЙЧИК, чиновник ЕАР (N11 от 22.03.2004)

   В аэропорту «Шереметьево» мы стояли небольшой и негромкой группой тепло одетых немолодых людей. Пришел корреспондент Илья с иностранной фотокамерой на груди и, договорившись с отъезжавшими в Израиль писателями, начал их фотографировать направо и налево. Получились у него фотографии очень выразительные, яркие, как это выяснилось потом, когда я смотрел на них. Русские писатели и деятели культуры числом в 10 человек летели в Израиль на недельный визит, который организовало Еврейское агентство в России.

   Василий Павлович Аксенов, сдержанный джентльмен в сером пуловере, катил за собой чемодан за вытягивающуюся ручку. Его серьезное лицо выражало интерес к людям, с которыми ему предстояло провести предстоящую неделю. Меня волновал вопрос, что все они будут делать со своей зимней одеждой, потому что в Иерусалиме было, как мне сказали утром, 20 градусов тепла – стояла последняя неделя декабря 2003 года.

   Не торопясь, опаздывая, пришла режиссер московского ТЮЗа Генриетта Яновская, женщина в шнурованных иностранных сапожках, подошел продюссер, элегантнейший Валерий Рузин, чей красивый чемодан нес шофер Андрей. Все остальные участники уже ждали довольно давно, переговариваясь у входа на таможенный контроль. Можно было идти, и мы пошли на зеленный таможенный свет, среди большой группы людей, которые ехали в Израиль навсегда, или, как говорят в России – на ПМЖ, на постоянное место жительства. Багажа у пээмжистов был много больше, чем у наших визитеров, и это была понятная и легко объяснимая разница. Но очередь на проверку была общая, терпеливая и, в общем, достаточно спокойная, вообще все стали поспокойнее в этой стране, как мне показалось.

   Ленинградский писатель Валерий Попов, человек странный и неожиданный, который спрашивал меня по телефону из Питера: «А там террористы нас не убьют, Марик?» и которому я псевдоавторитетно сказал, что «Нет, Валера, не убьют, не должны», ехал в Израиль впервые. Также не бывал в Израиле и Андрей Арьев, тоже ленинградец и по виду, и по, так сказать, содержанию. Я завидовал их предстоящей поездке.

   А вот писатель Анатолий Найман, человек с лицом, на мой взгляд, и красивым, и несколько опасным, у нас уже бывал, бывал. И поэт Айзенберг, и прозаик Улицкая, и скульптор Красулин, и писатель Битов тоже ехали в страну евреев не впервые. Как и Аксенов. Но все равно волнение я наблюдал в их движениях и видел на их лицах. Я тоже волновался, непонятно отчего, стоя у колонны.

   Прошли российскую таможню без эксцессов, без автографов, что стоит отметить как почти положительный факт.

   Аксенова узнал в лицо офицер безопасности «Эль—Аль», которого звали Алексом. Он сказал писателю, улыбаясь: «Я читал ваши книги, Василий Павлович, с удовольствием». Аксенов кивнул ему в ответ, что «спасибо, да, большое». Друг Аксенова Найман смотрел на все это сбоку с интересом.

   Девушка, которая проверяла багаж, сказала Улицкой, что знает ее книги наизусть. Улицкая ахнула, вздрогнула и поверила. Абсолютно своим человеком оказалась эта женщина, впрочем, как и Яновская, которая, несмотря на несколько театральную властность, очень мило шутила, грустила на непонятные темы и была знакома с Поповым лет примерно сорок. Об этом знакомстве Валерий Георгиевич вспоминал с грустью и такой питерской нежностью гуляки и независимого, тщательного наблюдателя, каковым он, бесспорно, был.

   В самолете все прошло хорошо. Летели белые густые облака вдоль иллюминаторов, изредка светило солнце, надеждой сверкал северо-восток. Непьющий скульптор Красулин не пил. Выпивающие остальные члены делегации – выпивали. Немного, но постоянно. Все у почти всех было с собой, термин, который может понять только житель России, бывший или нынешний. Доброжелательные улыбки писателей перелетали из ряда в ряд. Единения питерских и московских прозаических школ не наблюдалось, это произошло позже.

   Этот факт был молчаливо и неоспоримо отмечен многими участниками поездки. Были и немногочисленные оппоненты у этого мнения.

   В аэропорту Лод нас ждал сверкающий автобус с романтичным и знающим гидом Катей Эпштейн, водителем Мошиком, болельщиком столичного футбольного клуба «Бейтар», о чем можно было легко догадаться по желтому шарфу с эмблемой клуба, и охранник Алеша, стройный красавец, уроженец города Челябинск. Два месяца назад он окончил действительную армейскую службу в одном из полков пехотной дивизии Голани. Служил он на севере, в районе горы Хермон. Рассказал, что холодно на горе не было, служба ему понравилась. А свой автомат он любил как брата. Так и сказал, «любил автомат как брата». В Челябинске со времени приезда по одной из программ Еврейского агентства, кажется, СЭЛА, он не бывал. «Не хочу, не тянет», – сказал он мне. Он был надежным человеком, этот Леша, верным и сильным. Я им гордился.

   Появился, пришел с общей стоянки, молодой ортодокс, с прекрасным чистым лицом юноша, несколькими детьми и женой, стоявшей поодаль. Все были одеты в темные одежды.

   Это был сын Геты Яновской, вернувшийся в Иерусалиме к заповедям, родивший несколько детей, еще один был на подходе, о чем сказала сама Гета. У нее было странное выражение гордости и некоторого испуга во время произнесения этих слов. Тронулись, машин было немного. Ехали не быстро и не медленно, пробок не было – был будний день, вторник, исход дня, нам повезло.

   В темноте мы приехали в Иерусалим. У садов Сахарова, разбитых на скале при въезде в город справа, автобус затормозил на светофоре, и Катя Эпштейн, знавшая очень много в различных областях израильской жизни, рассказала подробно, как и кто что сказал и сделал для этого благородного дела – постройки на скальных террасах садов имени академика Сахарова.

   Мы подъехали к Стене Плача и вышли из машины неподалеку от охраняемого входа. Госпожа Эпштейн все нам рассказала – и про Храмовую гору, и про мечети, и про храм, и про дорогу к нему. Она была поэтична и взволнованна. Потом она извлекла из сумки бутылку вина и стопку разовых стаканчиков. Наступило оживление среди нас. Леша открыл бутылку «Баркана», я разлил всем из нее, и всем хватило – таково свойство этого вина. Я сказал «шехийану» – не будем этого переводить, и все сказали кто «аминь», а кто «омейн». Потом мы сходили к Стене, надев картонные казенные тюбетейки. Помолились среди немногих людей в черном, попросили у Него спасения и всего остального. От Стены мы отходили спиной вперед, потому что всегда нужно ее видеть и не отворачиваться от нее ни на секунду. Никто не споткнулся, идя спиной вперед, и это был знак.

   Потом мы вернулись в автобус и поехали вправо в гору. Езда заняла минут шесть-семь. В гостинице с дивным видом на Старый город мы ужинали долго и неспешно. Официанты носили нам салаты. Юноша по имени Джон спросил у писателей: «Пишете ли вы фантастику, господа?»

   Многие смутились, и лишь Найман твердо и уверенно сказал, что «конечно, уважаемый, мы всю жизнь только ею и занимаемся». Джон отошел за новой порцией салатов совершенно счастливый. «Я принесу вам книгу на подпись», – пообещал он издали. «Ждем-с», – сказал Найман невозмутимо. Некоторые боятся этого человека, и я знаком с ними. Джон ему радостно улыбался. Найман является загадкой для меня, и я не стесняюсь в этом признаться.

   На другой день выяснилось, что настоящее имя Джона Евгений и что он собирается поехать в Лондон учиться. «Я из Самары», – сказал он. Ему уже исполнилось, по его словам, 22 года. Он отслужил и глядел на мир как взрослый человек. Джон был созерцателем с горкой грязной посуды в больших руках.

   К концу ужина, когда дело не шло еще к братанию и скандалу, пришел депутат израильского парламента Юра Штерн со своей привлекательной и яркой женой Леной, которая была одета в желтенький «клифтик» (пиджачок). На ней были черненькие брючки и высокие башмаки. Она сказала, что является поклонницей многих из приехавших авторов. «А меня?» – спросил через стол Попов, костистый, непростой человек.

   «А вас в первую очередь», – сказала Лена. Они подружились, плечистый Попов и незаурядная Лена, замечательный специалист в своей женской области.

   Многие ушли гулять по городу. Это сделал прежде всего Найман, у которого в пяти минутах ходьбы от гостиницы жила родная тетя. Анатолий Генрихович поднял воротник своего синего плаща с бежеватой подкладкой и независимо вышел наружу быстрым прогулочным шагом. Найман ежедневно ходит пять километров по своему Дмитровскому шоссе от дома и обратно. Охранник приветствовал его, сидя у входа в свободной позе. Я наблюдал за происходящим, облокотясь о торцовую стену, сложенную из мягкого и светлого иерусалимского камня. Найман быстро шел наискосок через шоссе к железнодорожному вокзалу. Писатель был невыразимо элегантен.

   Снаружи было холодно. Светила в черное небо подсветка стен Старого города. Я вздохнул глубоко. Подобие облегчения снизошло на меня. Спал я без снов.

   Утром светило холодное солнце, висевшее над Старым городом. Писатель Аксенов сдержанно ел сырок, запивая его апельсиновым соком. Он кивнул мне, как показалось, приветливо. В 8 часов утра мы поехали в прохладную иерусалимскую погоду с визитом в канцелярию министра по делам Иерусалима Натана Щаранского. Проверки прошли почти без потерь (пропал паспорт русского прозаика, потом его нашли), бородатый, стройный референт Шехтер провел нас к министру в кабинет. Натан Борисович сидел с нами и беседовал о жизни, о времени, о себе. Вспомнили прошлое, общих друзей и знакомых, их оказалось несколько. Поговорили. Щаранский объяснил происходящее на Ближнем Востоке, был точен, лаконичен. Видно было, что по-русски он говорит с удовольствием. Улицкая спросила его про перспективы.

   – Они есть, – сказал министр. Вообще беседа была интересной и в известном смысле неожиданной для всех.

   На прощание открыли банки с содовой водой и соками, поднос с которыми стоял на холодильнике. Не чокались. Жажду утолили, простились за руки, ушли. Писатели были довольны многим. Один из участников сказал, что «впечатление такое, будто посидел на кухне у близкого друга году в 67-69 и поговорил всласть». Ему отозвались, что «так и было, друг, шестидесятники кругом, близкие люди».

   Покачав головами, все вошли в лифт двумя группами, потому что всех вместе один лифт потянуть не мог, из—за перевеса подъемная машина свистела и гудела. «А вот упадем», – предсказал кто—то, и мнительная Яновская посмотрела на говорившего с выражением.

   – У тебя есть с собой, Мара? – спросили у меня.

   У меня было в автобусе немного, и мы поправили здоровье, не афишируя и не светясь излишне, чтобы не пугать Катю Эпштейн, не травмировать ее. Она была родом из Пскова.

   Подъехали к кнессету, находившемуся просто за углом (Иерусалим город небольшой, но протяженный), где всех принимал депутат Юрий Штерн. Мы все осмотрели – работы художника Шагала, зал заседаний, секретарей, политиков, референтов и других близких к этому нервозному делу людей. Попили чаю с коржиками. Послушали выступавших депутатов, сидя на галерке. Потом поговорили за чаем с людьми из окружения депутата Штерна.

   – Да, – сказал один из гостей, – у нас это почти так же, да все же не так.

   – Ах, – сказала Гета, – ах, лучше молчите.

   И пошла к автобусу, неловко закуривая на ходу от разовой зажигалки. Жизнь ее была непроста. А у кого она проста, а?

   Я знал, что Аксенов очень любил и любит баскетбол. У меня есть некоторая связь с этим видом спорта. Я позвонил по мобильному телефону, который мне предоставила Нона из ЕАР (она была уроженкой Киева, это имеет значение для повествования), и соединился с Тель-Авивом.

   После этого разговора я сказал Аксенову, что можно пойти на тренировку «Маккаби» и что нас примут там хорошо, как своих.

   – Как Маккавеев? – спросил Василий Павлович.

   – Примерно так, – ответил я ему. На баскетбол мы не попали, потому что не было времени, сил, и вообще оказалось, что есть вещи поважнее этого вида спорта. Что, кстати, может быть важнее баскетбола?

   Найман, который тоже любит (и знает) баскетбол, и который близко дружит с Аксеновым более сорока лет, рассказал мне, что сам видел, как этот знаменитый писатель, стоя посередине пустой площадки, одетый в серый тренинг, двумя руками из—за головы в нелепой позе бросал мяч по кольцу и попадал из 10 раз 6. «Потом он несколько раз повторял этот трюк, и меньше 3 попаданий у него не бывало, а в лучшем случае успех составил 7 попаданий», – индифферентно, глядя мимо меня, сказал Найман, человек наблюдательный и страстный.

   А я подумал, что вот, мог бы быть надежный игрок второй позиции выше среднего уровня, агрессивный снайпер типа Александра Сальникова («Строитель» Киев, 70-е годы), а получился известнейший русский писатель, автор замечательных рассказов, а также романов «Ожог», «Мой младший брат» и нескольких других. И живет он во французском городе Биарриц. А также в Вашингтоне (столица Соединенных Штатов Америки) и в Москве (столица России).

   Ленинградская писательская группа держалась несколько отдельно от всех, как это и должно быть в жизни. На Мертвом море Попов в пиджаке гулял по берегу в одиночестве, Арьев исчезал неизвестно куда, изредка, быстро подкрепляясь почти на ходу, и только Битов Андрей Георгиевич, в окружении двух-трех смиренных дам, медленно шел купаться в белоснежном махровом гостиничном халате.

   На военном аэродроме в районе Беер-Шевы к нам под мелким дождиком вышел пацан в комбинезоне, по имени Надав. «Мне 20 лет», – сказал он, боевой летчик, офицер. Его старший коллега по имени Омри показал фильм о бомбежке иракского ядерного реактора в 1981 году, снятый израильскими летчиками во время налета.

   – Когда кругляш совпадает с квадратом, значит, наведение завершено, и можно метать бомбы или стрелять. На реактор тогда сбросили 6 тонных бомб – все попали в цель, все самолеты благополучно вернулись домой, – сказал Омри.

   – В 81 году в налете на реактор участвовал ваш астронавт, Илан Рамон, который погиб прошлой зимой в космосе, – сказал Аксенов.

   – Это был его первый боевой вылет, – сказал Омри.

   – А вам сколько лет, Омри? – спросила Улицкая.

   – Мне 21 год, – ответил старлей.

   – А как вы пикируете на цель? – спросил Аксенов.

   – Самолет находится в вертикальном положении по отношению к земле, почти в вертикальном положении, – объяснил юноша.

   Потом все пошли в ангары и посмотрели на самолеты ЭФ-16-ай. Небольшие машинки с обугленными крыльями и тесной кабинкой. Надав показал нам все и терпеливо рассказал. Механики и ребята из аэродромной обслуги все были репатриантами из России. Они поговорили с писателями на некоторые темы. Проходившие мимо летчики кивали на ходу и, не оглядываясь, шли к машинам. Надав оказался из Мевасерет-Циона, пригорода Иерусалима. Он был соседом Каца, а Кац мне был почти как сын. Надав знал моих сыновей хорошо. Летал он по три раза в день по 50 минут. Готовился к защите воздушных рубежей родины.

   – А вам воздушного пространства на полеты хватает, Надав? – спросил писатель из Москвы.

   – Не хватает, – ответил Надав. Он не хвастал, но и не скромничал излишне.

   Ехали мы на восток от аэродрома под небольшим дождем, смеркалось, играла негромкая музыка из автобусного радиоприемника, и госпожа Эпштейн говорила о музыке еврейской молитвы. «Мы, евреи, – говорила она внятно, – выращиваем сладкий перец на камне, помидоры в воздухе, а коров в навозе». И я кивал ей в такт, что да, в навозе, да, коров и да, не знаю что, помидоры...

   Потом мы поехали по вечернему редкому дождичку к знаменитому писателю Амосу Озу, который принял всю группу в гостиничном зале в Араде. Амос Оз, для тех, кто не очень знает, прогрессивный израильский писатель, пожилой человек, борец за мир, автор нескольких романов и публицистических статей определенного толка.

   Был чай и кофе. Оз был любезен и хорош собой. Сказал блистательный спич минут на 20, обаял всех, даже своих политических противников – Оз очень хорошо говорит по-английски, он из хорошего дома, но на этот раз он говорил на иврите. Я заметил юмористические ноты в его речи, и другие тоже заметили это. Слушатели смеялись над услышанным, где надо.

   – Я так и знал, что он окажется обаятельным, – сказал потом Найман.

   Я опять подумал, что Анатолий Генрихович не только одарен и элегантен, но и обладает другими положительными качествами, помимо некоторых отрицательных качеств.

   Глазастая жена писателя Оза Нили сидела недалеко от Наймана и записывала каждое произносимое слово мужа на магнитофон, чтобы оно не пропало даром. Рядом с писателем сидел представительный переводчик Виктор Радуцкий и плавно переводил в обе стороны, помогая себе руками. Его лицо красиво двигалось согласно словам Оза.

   Поэт Айзенберг молчал, только смотрел на происходящее. Кажется, ему нравилось то, что он видел. Он вообще был доволен своей поездкой, как и многие другие литераторы из России.

   Потом был ужин на веранде у Амоса Л. в селении под Нетанией. Хозяин принес запотевшую водку, и гости, не стесняясь, выпили каждый по полстакана, закусив сушеными фруктами и орехами. Трое из присутствовавших гостей не пили вовсе, я помню их имена.

   – Как у вас впечатления? – спросил хозяин по-русски без акцента. Он был доброжелателен, быстроглаз.

   – Большие впечатления, – сказал Валерий Георгиевич.

   – Не жалеете о приезде?

   – Мы поступили безоговорочно верно, – сказал Валерий Георгиевич.

   Все писатели кивнули в знак того, что согласны с говорившим. В Тель-Авиве перед отлетом в 1 час примерно ночи в гостиничном номере Арьева меня отозвал в сторону почти трезвый писатель и деловито сказал: «А скажи, Мара, пожалуйста, где здесь писателей в сионисты принимают?»

   Я ответил ему, что вот если пойти прямо, то сразу за углом налево железная дверь в стене, «вот там».

   В 1 час 15 минут утра Битов, медленно и тяжело подняв голову, посмотрел на московского поэта Айзенберга и сказал:

   – А ведь Айзенберг выглядит почти ленинградцем, похоже, если вглядеться.

   Я очень гордился и горжусь этой фразой и считаю ее своим личным достижением и важнейшей вехой в так называемом диалоге культур, который продолжается без, как известно, перерывов.

   Если я все понимаю верно, то и Айзенберг гордится этим предложением, произнесенным черной и теплой тель-авивской ночью. Потом они уехали на автобусике в аэропорт и оттуда улетели праздновать Новый 2004 год кто в Москву, а кто в Питер.

   Я с трудом заснул. Было слишком душно, и в половине четвертого утра я открыл окно, впустив влажный и почти прохладный воздух Средиземного моря в свой номер под номером 920. \\репортаж --------------- С песней по снегу Константин БАННИКОВ (N11 от 22.03.2004) КОЕ-ЧТО О ГЛОБАЛЬНОЙ МИССИИ ПОЮЩИХ ГОРНОЛЫЖНИКОВ

   Горнолыжный творческий клуб «Чегетия» объявляет миру об открытии пятого Фестиваля авторской горнолыжной песни «Приэльбрусье-2004», который состоится на известном всему горнолыжному сообществу высокогорном курорте «Приэльбрусье» с 20 по 26 марта. Более мажорного аккорда в гамме горнолыжного сезона, чем последняя неделя марта, не сыскать.

   В фестивале примут участие известные авторы-исполнители из Москвы, Санкт-Петербурга, Екатеринбурга, Нижнего Тагила и других городов России. Специально к открытию фестиваля записан новый аудиоальбом, в котором – песни Сергея Матвеенко, Владимира Туриянского, Валентина Вихорева, Михаила Калинкина, Владимира Городзейского, Валерия Михлюкова, Владимира Хальчевского, Александра Хегая, ансамблей «Зеленая лампа» (Владислав Шадрин, Дмитрий Обухов, Анатолий Трегуб) и «Редкая птица» (Владимир и Лилия Муромцевы, Василий Галкин), Всеволода Арциновича, Александра Медведского, Олега Скотникова и Андрея Беркута.

   В программе фестиваля – хоть он и песенный – катание на самых крутых и высоких склонах Европы: на Чегете и Эльбрусе, спортивные соревнования, в которых смогут принять участие все желающие, показательные выступления мастеров горнолыжного спорта и сноуборда, ночной факельный спуск с горы Чегет спасателей Приэльбрусья. Спортивная часть фестиваля предусматривает еще любительские соревнования на звание самого крутого горнолыжника Европы – кто быстрее спустится с горы Чегет по свободному маршруту.

   В небе над горами тоже будет красиво. Ожидаются показательные выступления с программой высшего пилотажа известной группы парапланеристов, катание на самом большом в России воздушном шаре и еще много чего.

   А вечером – концерты достойнейших российских бардов, и слушатели поют и танцуют вместе с ними. Паралелльно все желающие выступить авторы и исполнители песен приглашаются на конкурс авторской песни – вернее, сначала на прослушивание кандидатов.

   В программе гала-концерты в культовом месте – кафе «Ай». Для знатоков это слово много значит.

   В общем, у народа там будет возможность «оттопыриться» на всю катушку. Даже более того: «оттопырке» придается значение патриотической миссии. Вон оно как!

   «Хотим особо подчеркнуть, что обрамляет Фестиваль торжественное открытие и закрытие в концертном зале гостиницы «Чегет», в начале которых поднимаются государственные флаги России и Кабардино-Балкарской Республики, исполняется гимн. Мы хотим, чтобы участники праздника чувствовали себя прежде всего патриотами и гражданами своей страны», – говорится в официальном обращении вице-президента «Чегетии» Михаила Калинкина, заодно не стесняющегося заявить и о своем почтении президенту Путину за то, что тот тоже горнолыжник.

   Странный мы все-таки народ. Армия фигачит из гаубиц по деревням в собственной стране, в войсках мародерство, суицид, пытки, казни, «зачистки», торговля рабами и трупами, кадровые полковники прячутся от военных преступлений по психушкам, а мы умиляемся тому, как верховный главнокомандующий катается на лыжах, и открываем фестиваль под лозунгом «Кавказ без войны» гимном, под который на этой земле не прекращается коммерчески оправданная война. Это такой у нас патриотизм.

   Впрочем, сколько бардов, столько и патриотизмов. Вот и гуру Гребенщиков, испивший чаю с лидером «Единой России», поет:

Родина, как свинья, жрет своих сыновей...
Каждый раз, когда мне говорят, что мы вместе,
Я помню: больше всего денег приносит «груз 200»...

   Патриотизма здесь, между прочим, не меньше, чем в михалковских произведениях секонд-хэнд. И кто скажет, что БГ не заслужил своей орден «За заслуги перед Отечеством»?

   Вообще-то патриотизм – тема, органически присущая авторской песне. Только понимается она свободными художниками, как вы понимаете, иначе, чем государевыми людьми.

   Фестиваль проводится под лозунгом «Кавказ без войны». В программе – возложение венков к могиле воинов, погибших за освобождение Приэльбрусья в годы Великой Отечественной войны. Соблюдая историческую справедливость, пора бы уже начать возлагать венки не только в памятных местах второй мировой, но и второй чеченской. Где они? Ну да, монументов еще нет. Зато уже есть такая книжка, «Вторая чеченская» Анны Политковской, там много описано мест, куда потомкам нашим на семь колен вперед венки носить... Так что если уж мы действительно хотим мира на Кавказе сейчас, то логично начать чтить память жертв не только того фашизма, который мы победили в той войне, а и нашего собственного, чиновничье-бюрократического, который некоторые «творцы истории» любят смешивать с патриотизмом. Одним – выгодно банально-материально, другим – выгодно психологически, чтоб с ума не сойти.

   Нарочитая идеологическая оболочка в бардовском культурном проекте, как мне кажется, избыточна. Бардовская песня не нуждается в идеологии. Тем более в официозной, с гимном и флагом. Она сама – вместо всякой идеологии и вопреки официозу.

   Да, бардовское искусство может быть и политическим, и социальным. Но по своей изначальной, вот именно что социальной направленности оно призвано нести людям флюид человеческого чувства, который по определению отсутствовал в искусстве официальном. И отличалось оно трепетным отношением к человеческому естеству, генетическим недоверием ко всему, что исходит от государственной бюрократии. Это не столько песенный жанр, сколько этика, если не сказать – религия. Религия, которую придумало себе поколение атеистов-оптимистов, – шестидесятники. Не потому ли в песнях любого барда так много от первобытной молитвы стихиям – огню, ветру, потоку?

   И не потому ли песня барда – всегда пророчество? «Снова «оттепель». А я не верю ей», – спел Олег Митяев по поводу «перестройки». И, как видите, прав оказался. Снова авторская песня превращается уже даже не в отдушину – в кислородный аппарат. Вот и жанр политического памфлета, живущий, как глубоководная рыба, в условиях повышенного давления, ожил: пожалуйста – Тимур Шаов.

   При всей жанровой несовместимости ни с официальщиной, ни с пафосом песня барда – всегда миссия. Тем более в качестве масштабного культурного проекта. Миру, вступившему в фазу дисперсных войн, никуда не деться от поисков основы для реальной интеграции.

   Такой основой может стать только созидательное начало, заложенное в масштабных программах экспорта культурных ценностей.