#15, 23 апреля 2002 года. Содержание предыдущего номера...

NOT PARSED YET

ОТКРОЙ АМЕРИКУ! "i" (N15 от 23.04.2002) Каждое лето тысячи молодых россиян совершают свое открытие Америки ФОТОГРАФИЯ КАК действительность, данная в ощущении Никита АЛЕКСЕЕВ, Ирина КУЛИК (N15 от 23.04.2002) В Москве идет Фотобиеннале-2002, колоссальный международный смотр фотографии. Десятки выставок, сотни авторов, многие тысячи работ. Это – классики фотоискусства и многообещающие новички, традиционалисты и новаторы, толпы зрителей и повисающий в воздухе вопрос: почему именно фотография привлекает ныне к себе такое внимание? Ваше хобби никого не интересует Максим ТЕРЕХОВ (N15 от 23.04.2002) Единую для всех стран ЕС форму электронного резюме намерена внедрить в ближайшее время Европейская комиссия. По мнению экспертов еврокомиссии, это позволит заметно улучшить отбор кандидатов при приеме на работу. Таллин, где каждый поэт – знаменитость Наталья БАЛЫНИНА (N15 от 23.04.2002) В Таллин я люблю приезжать на поезде – и только на поезде. Несмотря на то, что с вокзала до берега моря несколько километров, морем пахнет уже в тамбуре. А первое, что видит путешественник, который выгружает чемоданы на перрон, это Тоомпеа – стоящая на холме крепость приплывших с того берега завоевателей-датчан. Рижский бальзам на московские раны Елена АНОСОВА, Ада ШМЕРЛИНГ (N15 от 23.04.2002) Латвия, Литва, Эстония – эти три страны мы все еще называем просто Прибалтика. И, конечно, это не совсем корректно. И, возможно, задевает честолюбие. Правильнее говорить «страны Балтии» – и политкорректно, и современно, и никому не обидно. Не висит камнем на шее эта подчинительная, сковывающая приставка, подразумевающая зависимость от кого-то или от чего-то, ставящая в положение соседа по коммуналке, к которому гости ходят без приглашения. «При» подчеркнуто вежливо отбросили, сознательно забыли в последнем десятилетии прошлого века. Вильнюс, не знающий дедлайна Елена АНОСОВА, Ада ШМЕРЛИНГ (N15 от 23.04.2002) Были ли вы в Литве или никогда не были – не важно. Начинать надо с Вильнюса. Даже если дальше путь лежит на пляжи Паланги, к белым пескам Неринги, в Озерный край или в лечебницы Друскининкая, без Вильнюса невозможно, нельзя и неправильно. Но не потому, что столица. Вильнюс – это вход, черная дыра, где пространство (жизнь, быт, день за днем) не в ладу со временем, вернее, время тикает по каким-то своим причудливым пространственным законам. Пляжный вариант Ирина ЛУКЬЯНОВА (N15 от 23.04.2002) Тема языковых школ продолжает быть актуальной: апрель, учебный год кончается, а за ними будут три блаженных месяца узаконенного лентяйства. Но хотя бы две недели этих трех месяцев стоит потратить на то, чтобы не забыть язык до основания – а уж блаженству языковые школы никак не помешают. Родить за границей Анна ЛАНДЕР (N15 от 23.04.2002) ГДЕ? КАК? СКОЛЬКО СТОИТ? И ВООБЩЕ – СТОИТ ЛИ? С чего начинается любая биография, будь то жизнеописание великих или анкета в паспортном столе? Со времени и места рождения. И если время, как правило, все-таки определяется Творцом (или физиологией), то место рождения – в меру фантазии и возможностей родителей – может быть выбрано. 1 ----------------------- ОТКРОЙ АМЕРИКУ! "i" (N15 от 23.04.2002) Каждое лето тысячи молодых россиян совершают свое открытие Америки В кармане первые самостоятельно заработанные купюры, в «бардачке» - путеводитель «Открой Америку!», полученный в Центре Международного Обмена перед выездом в Штаты, ты за рулем видавшей виды "тойоты", купленной в складчину с тремя студентами, мчишься на юг по 95-й. Позади недели трудного привыкания к американской действительности и американцам со всеми их "Hi! How are you today?" по пять раз на день и прочими прибамбасами. Позади месяцы тяжкого труда на благо американской экономики, и, наконец, уже перестали сниться горы посуды, фирменные официантские подносы, клиенты, щедрые на чаевые и не очень. Зато впереди - столица страны Вашингтон и столица джаза Новый Орлеан, Дисней и острова Ки-Уэст... Студенческая жизнь порой утомляет своим однообразием, согласитесь. Конечно, знания - это здорово, но все побочные эффекты типа лекций, семинаров, зачетов и экзаменов иногда достают так, что дальше некуда. Хочется мотануть куда-нибудь, ну хоть на летние каникулы. Но не просто так, а мотануть, что называется, реально. За границу. Мир повидать, да еще денег заработать. Центр Международного Обмена (ЦМО), основанный еще в далеком 1989 году, рабочих программ, соблазнительных для студентов, предлагает кучу. Тут и Camp Programs в США (проведи лучшее лето своей жизни в летнем лагере – 24 часа в сутки, 9 недель подряд – ты под неусыпным наблюдением самых послушных в мире детей). Есть один парень из Саранска, который вот уже 11 лет каждое лето методично отправляется в Америку, чтобы поработать в детском лагере поваром. И рабочие программы в Великобритании, Ирландии, Коста-Рике и Бразилии), и Au Pair (работа в семье), и работа на ферме. Наибольшей популярностью у студенческой братии пользуется летняя программа Work And Travel в CША. Мы решили поинтересоваться, что же это такое. - Программа существуют уже лет сорок, это как бы воплощение стародавней идеи стройотрядов, только за границей, - объяснили нам в ЦМО. Поле деятельности – от заворачивания бургеров в McDonald’s и развоза пиццы в каком-нибудь мегаполисе до продажи мороженого с «борта» арендованного тобою трака в маленьких сонных городках одноэтажной Америки, от нелегкого, но «типсового» (tips – чаевые) труда официантом в ресторане где-нибудь на Гавайях до нажимания кнопочки On в парке отдыха в Техасе, от помощи по сохранению первозданной природы в национальном парке Denali, что на Аляске, от помощи по сохранению спокойствия в казино в Атлантик-сити. Программа длится 2-4 месяца (плюс месяц – на путешестия) и стоит $1350 (включая авиабилет). Если ты работаешь по 40 часов в неделю, то получаеш, как минимум, около $1000 в месяц, из которых где-то $400 уходит на жилье и питание. Есть энтузиасты, работающие на 2-3 работах. Помимо материльных выгод – это еще и языковая практика, возможность и увидеть страну «изнутри», «заработать» друзей со всего мира. Ну и наконец, ребята просто становятся взрослее, весной - это еще такие «неоперившиеся» пацаны и девчонки, а осенью приходят они же - матерые сэкондтаймерзы (second-timers – подающие в программу второй раз), рассказывают байки о своей американской жизни и по-взрослому рассуждают о том, как строчка в CV об участии в программе обмена могла бы помочь в их будущей карьере... А вот вам и координаты ЦМО: Телефон: (095) 939-3295 939-4506, адрес в Интернете: www.iec.ru /реклама/ ---------------------- ФОТОГРАФИЯ КАК действительность, данная в ощущении Никита АЛЕКСЕЕВ, Ирина КУЛИК (N15 от 23.04.2002) В Москве идет Фотобиеннале-2002, колоссальный международный смотр фотографии. Десятки выставок, сотни авторов, многие тысячи работ. Это – классики фотоискусства и многообещающие новички, традиционалисты и новаторы, толпы зрителей и повисающий в воздухе вопрос: почему именно фотография привлекает ныне к себе такое внимание? Почему инициатива Московского дома фотографии, поддержанная правительством России, правительством Москвы и UNESCO, а также другими правительственными и независимыми организациями разных стран, собравшая дюжину спонсоров, среди которых Volkswagen, Аэрофлот, Kodak, «Русский стандарт», Hennesy, Nikon, – способна приблизить Москву к вожделенному статусу одной из мировых столиц культуры? Корреспонденты «i» совершили путешествие по просторам фотобиеннале и попробовали найти ответ на этот вопрос. А также – понять, что такое фотография сегодня. САМОЕ ИРРЕАЛЬНОЕ ИЗ ИСКУССТВ Н. А.: – Почему фотография сейчас пользуется таким успехом? По-моему, потому, что это наименее реалистическое из искусств. Я вчера на эту тему говорил с Бодрийяром, он мое мнение не опроверг и не подтвердил. А я имею в виду вот что. Люди часто думают, что на фотографии на самом деле запечатлен какой-то кусочек реальности. Щелкают «мыльницей» своих детей на пляже в Турции, свою новую машину или свою собачку и наивно считают, что на карточке – правда. На самом-то деле правда – в их воспоминаниях, а фотография только может в лучшем случае стимулировать память. Не более того. Что же касается профессиональной художественной фотографии – она не показывает ничего кроме самой себя. Впрочем, как любое настоящее произведение искусства. И она идеально отражает неуловимый, неопределимый мир, в котором мы живем. И. К.: – Я думаю, фотография пользуется таким успехом потому, что она еще не совсем искусство. Ей верят потому, что она пока еще вроде бы представляет не только саму себя. Каждый, кто смотрит отовыставку, даже если он не профессиональный фотограф, наверняка и сам что—то фотографирует. Мы же все фотографы. Это обиходная привычка, это повседневность. Н. А.: – То есть люди считают: я и сам так могу? И. К.: – Но не в том смысле, что «я и сам могу нарисовать абстрактную картину», а «я посмотрю, как это делается». Он приходит на выставку, чтобы понять, как ему щелкать свою семью в Турции так, чтобы было правильно. Н. А.: – Но в результате хороших фотографов очень мало, и научиться этому искусству так же трудно, как стать хорошим живописцем. И. К.: – Это обманчивая, ложная доступность. Мол, можно понять, на какую кнопку нажать, и будет хорошая фотография. Но я с тобой согласна: фотография должна все больше становиться чистым искусством. Хотя бы потому, что люди сейчас на каникулы в Турции, на свадьбу или на день рождения обычно берут видеокамеру. Понимаешь, до какого-то времени рисование или музицирование были такими же домашними занятиями, как вышивание. Люди рисовали портреты своих друзей или виды своего поместья, потому что не было фотографии. Играли музыку, потому что не было звукозаписи. Фотография уже имеет романтическую ауру того, что некогда было повседневной привычкой, а сейчас вытесняется в область высокой культуры. Немножко вневременной, как вся высокая культура. Хотя есть одна бытовая штука, имеющая связь с фотографией. Относящаяся к области новейшего рукоделия: чем бы занять глаза и руки в свободное время. Это компьютерные монтажи. Люди делают собственные веб-страницы, которые по сути не сильно отличаются от семейных фотоальбомов. Вывешивают туда «вот я в возрасте пяти лет», «вот я с дочкой Машей на даче», «вот я с моей новой тачкой». Фотография возникает как материал для того, чтобы его дальше мучить в «фотошопе». Н. А.: – Я все-таки настаиваю на своем мнении по поводу ирреальности фотографии. Мы живем в нерасчлененном мире, на нас ежеминутно обрушивается вал образов. Мы не успеваем их воспринимать и анализировать. А вал фотографии – это даже не аккомпанемент этому миру, а какая-то параллельная струящаяся реальность. Мне кажется, Фотобиеннале это показала. Есть океан невоспринимаемой действительности, и по его волнам плавают тысячи отографий. И. К.: – По волнам нашего невнятного мира на самом деле струится невероятное количество образов. Когда Питер Гринуэй читал лекцию в Москве, он изящно сказал в ее конце: «Пока я вам тут что—то рассказывал, в мире было произведено неизмеримо больше образов, чем за всю эпоху Ренессанса». Но фотография позволяет немножко остановить это струение. Образов очень много, но ты все же можешь увидеть, из чего состоит этот поток. Телевизионные или инематографические образы тоже струятся сквозь наш мир, но мы даже и не можем понять, из чего все это состоит. Как бы так – просто струится и струится... А фотобиеннале – это вроде капли воды под микроскопом. Можно увидеть, что в этой капле кишит фигова туча разнообразных бактерий. Можно что—то проанализировать. ВСЕ ПО ПРАВДЕ Н. А.:– А что скажешь насчет тем? «Тело», «Ландшафт» и «Дети». По-моему, очень забавно и точно. Правда, меня удивляет, почему нет зверюшек. Каждый человек, знакомый с журналистикой, знает, что публику точно привлекает изображение людей – одетых или раздетых, неважно. Точно привлекает пейзаж, а пейзаж – это вообще что угодно. И дети, какие бы то ни было. Дети они и есть дети. И еще безошибочно привлекают зверюшки. Зверюшек Оля Свиблова почему-то упустила. И. К.: – Может быть, она их на следующую Биеннале приберегла? Даже она не может сделать все темы в одну Биеннале. А еще ведь натюрморт есть... Н. А.: – Натюрморт менее привлекателен. «Мертвая природа» как-никак. Да и провести границу между натюрмортом и пейзажем трудно. И. К.: – Это правда. Бодрийяровские фотографии с автомобилями – это пейзаж или натюрморт? А вообще-то зверюшки на Биеннале есть. Хотя бы у Олега Кулика. Н. А.: – Что тебе запомнилось из безумного количества фотографий, показанного на Биеннале? И. К.: – Ты знаешь, я все-таки старалась по программке выбирать. И, конечно, я хотела обязательно посмотреть что—то, что я уже видела. Ну, понятно, запомнился Бодрийяр, потому что его все хотели увидеть. Н. А.: – Я боюсь, эти фотографии не запомнили бы, не будь под ними подписи Baudrillard. И. К.: – Абсолютно. Но когда эта подпись есть, когда это висит в отдельном зале, смотришь внимательно. Мне эта выставка в глубине души очень понравилась, потому что это не art-photo, это как раз фотки, которые мы все снимаем. Но он старается, он талантливый человек и в фотографии. И в отличие от других фотографов-любителей он имеет возможность выставиться. И не вижу в этом ничего плохого. Фотографии-то хорошие! Н. А.: – А мне, наверно, из—за этого преизобилия или, может быть, из—за некоторой моей мизантропичности больше всего запомнились две вещи. Первое – изумительные фотографии Челестино Спада там же на Солянке, где и Бодрийяр. Сперва подумал – опять компьютерный мудреж. Увидел, что это просто фотографии – восхитился. И. К.: – Конечно! Его, правда, сожрал Бодрийяр. Великолепная, дивная серия. Фотографии подсмотренные, да? Н. А.: – В сентябре, в сезон сбора оливок, в Рим слетаются сотни тысяч скворцов. Спада месяц сидел у окна своей квартиры и фотографировал стаи птиц на фоне облаков. Ждал, когда стая приобретет какую-то конфигурацию. И. К.: – Это замечательно. Это поднимает доверие к фотографии. Здесь все по правде, и фотография действительно показывает что—то, что невозможно увидеть без фотографического глаза. Без камеры. Потом, конечно, – это Хичкок, которого мы все любим, это Магритт, которого мы все любим, но как приятно это увидеть! Н. А.: – А второе, что я почему-то запомнил, это французский проект на Остоженке. Деревья, сфотографированные какими-то, в большинстве безымянными, фотографами начала ХХ века. Уже и фотографов этих нет, да и деревья эти, наверно, умерли. А маленькие, чуть выцветшие и удивительно тонкие по своему ощущению фотографии – есть. Но мне при этом вспомнился пассаж из Евангелия, про слепца: «Вижу людей как деревья». Понимаешь, у меня от фотографического изобилия, похоже, случилась какая-то полуслепота. Я все видел как деревья, и деревья – наверно, поэтому – увидел лучше всего. И птичек. ЧТО ЭТО – НЕВАЖНО И. К. – Ну да, мы неизбежно заговорим на тему: что такое увиденное и что такое сам акт видения? Фотография подтверждает, утверждает: Я вот ЭТО видел. Н. А.: – А что именно ЭТО - в конечном счете абсолютно неважно. И. К.: – Абсолютно неважно. О фотографии писали великолепные философы – Бодрийяр, Барт, без которого Бодрийяра бы не было, и Сьюзан Сонтаг. Но примечательно, что писали они не столько о фотографии, сколько о фотографировании. Н. А.: – Да, процесс их интересовал больше, чем результат. А это как раз подтверждает идею о том, что фотография обречена превратиться в искусство. В искусстве, конечно, до какой-то степени важно, что изображено. Но важнее – КАК изображено. Это КАК и есть процесс. А в искусство фотография обречена превратиться и потому, что все прикладные ее сферы – репортажная фотография, журнальная, рекламная, да и любительская – в скором будущем явно перейдут на цифровые технологии. А пленочная фотография станет таким же изыском как офорт, акватинта или акварель. И. К.: – Да—да! Это нечто, что уже отходит в область старинных преданий. Н. А.: – И еще Фотобиеннале-2002 сильно отличается от предыдущей. Здесь было мало гламура. Всей этой fashion-photo, которая как раз обычно оказывалась наименее интересной. В этом году также было меньше корреспондентской, документальной съемки. У меня впечатление, что большинство показанного скорее относится к категории art-photo, хотя это определение и очень расплывчато. И. К.: – Верно. Здесь заметен поиск идентичности фото как искусства. Мы оказываемся близкими к вынесению приговора: фото это только арт, это не фэшн, не репортаж, не привычка. Это не имеет отношения к личной памяти или к сегодняшнему дню, это действительно слегка ороговевший в своей артовости арт. МАЛЕНЬКАЯ ХИТРОСТЬ Н. А.: – Еще одна забавная штука. Мы знаем, как у нас в Москве обстоит дело с культурой. На Лубянке вот Церетели собрался памятник песне «Я иду, шагаю по Москве» ставить, с какими-то свистульками. Я, впрочем, считаю, это даже отчасти мило. Во всяком случае, свистульки лучше, чем изувер Дзержинский. И. К.: – Это что, правда? Я это восприняла как байку. А что, прикольно! Н. А.: – Вполне. Но согласись, что ситуация в области современного изобразительного искусства в Москве шваховая. Ну да, есть «Арт Москва». По сравнению с Фотобиеннале эта хорошая ярмарка-выставка выглядит маленьким и келейным событием. Фотобиеннале занимает практически все достойные выставочные пространства – от Манежа, Нового Манежа, Дома фотографии и моста «Багратион» до маленьких галерей. И. К.: – И выставляет там Свиблова, в общем-то, то же самое, что могло быть выставлено – и отчасти будет выставлено – на той же «Арт Москве». Н. А.: – Так почему наши власти считают Фотобиеннале событием, имеющим важнейшее значение, а когда речь заходит о современном искусстве, помощь почти не оказывают? Понятно, что дело в уме и энергии Оли Свибловой и ее сотрудников, но наверно есть и другие причины? Возможно, дело, опять же, в том, что фотография до сих пор воспринимается как нечто общедоступное? Наше начальство, мало что понимая в арт-фото, смотрит и думает: «Да, вот здесь все видно, здесь все похоже, прямо как в жизни...» И. К.: – Начальство фотографии не пугается. Считается, что сфотографировать можно только то, что есть, и поэтому там никакого особого ужаса не будет. А Свиблова, конечно, несколько передергивает. На Фотобиеннале есть фотография как фотография, и есть современное искусство, использующее фотографию как технику. И спасибо ей за это. Она сваливает все в один котел, и благодаря этому современное искусство, которое иначе сюда, возможно, не доехало бы, оказавшись названным фотографией, попадает в Москву. Орлан как современную художницу сюда бы не привезли, а Орлан как фотографию – пожалуйста. В качестве современного художника Мишель Журниак в Москву тоже вряд ли попал бы. Н. А.: – Да и Николь Тран Ба Ванг, Мэрилин Бриджес или Тибо Кюиссе, насколько я знаю, тоже обычно проходят по ведомству современного искусства, а не фотографии. И. К.: – Ну да, очень многое, представленное на Фотобиеннале, это нормальное современное искусство, через раз использующее фотографию. Кстати, Николь Тран Ба Ванг мне очень запомнилась. Это компьютерная обработка, но посмотри, как тонко и деликатно все сделано! Кстати – почему еще фотография привлекает внимание? Там есть то, что любят почти все – спецэффекты. Это всегда интересно, на это все ведутся. И единственная область современного искусства, где есть роскошные, совершенно голливудские спецэффекты, – это фотография. Н. А.: – Я, наверно, мракобес и консерватор, мне нравится, когда снимают без эффектов, хотя работы Тран на самом деле очень хороши. Я уже сказал, мне понравились птички и деревья. А еще я ясно запомнил во всем море Фотобиеннале «Китай-город» Евгения Нестерова. Какие-то былинки на снегу. Возможно, мне это понравилось потому, что я сам когда-то пытался это снимать. Но я никудышный фотограф, у меня ничего не вышло. А у него – получилось. И. К.: – Мне они тоже запомнились. Н. А.: – А ты возьмешь на себя ответственность сказать, какая фотография в этом океане хорошая, а какая – нет? И. К.: – Нет. Это невозможно. Н. А.: – Я тоже. Я знаю, что Дуано хороший фотограф, Брассай хороший фотограф, Картье-Брессон тоже. Стейнхен хороший фотограф. А наш Николай Андреев, в 20-е годы фотографией имитировавший не то Перова, не то Саврасова, – хороший фотограф? А черт его знает. Не могу судить. Вроде хороший, но может и так себе. Я не профессионал по старинной фотографии. И. К.: – Вот мы и возвращаемся к пресловутой истории насчет того, что фотография не есть арт, а есть своего рода реальность. В этом море невозможно ориентироваться при помощи искусствоведческих критериев насчет того, что хорошо, а что плохо. Ориентироваться там можно только при помощи собственного взгляда – на что тебя ведет, а на что нет. Очень важна твоя личная фантазматика, то, что ты сам что—то такое пытался снять... Н. А.: – Именно. В прошлом году мы отдыхали в Хорватии. Окна номера выходили на море, и в небе все время было множество чаек. Я на них почему-то совершенно залип. Снимал их, извел без толка десяток пленок. И фотоаппарат у меня не тот, и, что важнее, снимать не умею. А потом гляжу на птичек у Спады – и вот оно! И. К.: – Конечно! Это важно. Успех Фотобиеннале во многом связан с тем, что каждый посетитель с чем—то там себя соотносит. «А я это тоже пытался снять, а я это тоже видел, но не снял, а я это видел, но не подумал, что это надо снимать...». И это замечательно. Я бы памятник на Лубянской площади не герою Никиты Михалкова поставила, а организаторам Фотобиеннале. Н. А.: – Я не люблю супермаркеты, где вроде бы есть все. На поверку вдруг оказывается, что чего-то самого для тебя вожделенного и нужного нет. Либо есть, да не то. Дело не в моей пресыщенности или извращенности, а в том, что когда как бы есть все, выходит, что ничего и нет. Фотобиеннале похожа на гигантский супермаркет. Очень хорошо построенный, кстати. Кроме фотографий мне выставочная архитектура в Манеже, сделанная Юрием Аввакумовым, очень запомнилась. Очень точно и умно. Одновременно лабиринт и открытое пространство. Помогает смотреть. Я не вернулся оттуда несолоно хлебавши. Так что твою идею насчет памятника всецело поддерживаю. Только кому бы его заказать? /культура/ ---------------------- Ваше хобби никого не интересует Максим ТЕРЕХОВ (N15 от 23.04.2002) Единую для всех стран ЕС форму электронного резюме намерена внедрить в ближайшее время Европейская комиссия. По мнению экспертов еврокомиссии, это позволит заметно улучшить отбор кандидатов при приеме на работу. В новую форму электронного резюме помимо привычных пунктов (Ф.И.О., пол, возраст, образование и т. д.) добавлены такие разделы, как «социальные качества» и «артистизм». При предварительном отборе кандидатов работодатели из стран Евросоюза больше никогда не узнают о ваших «личных интересах (хобби)» – такая графа из резюме будет исключена. Предполагается, что использование единой формы электронного резюме значительно упростит автоматизированную обработку заявок. Кстати, согласно данным интернет-сайта iOne со ссылкой на результаты исследований крупнейшего лондонского бюро по трудоустройству Reed, сейчас более 80% нанимателей в первую очередь рассматривают кандидатуры тех соискателей, кто представил свое резюме по электронной почте, поскольку это, в частности, свидетельствует об их компьютерной грамотности. Очевидно, что и сами соискатели хорошо осознают преимущества электронного резюме – более половины работодателей, опрошенных Reed, уже сегодня получают свыше 90% заявок о приеме на работу именно «по мылу» (e-mail). / РАБОТА / / вакансия, вакансии, трудоустройство / ----------------------- Таллин, где каждый поэт – знаменитость Наталья БАЛЫНИНА (N15 от 23.04.2002) В Таллин я люблю приезжать на поезде – и только на поезде. Несмотря на то, что с вокзала до берега моря несколько километров, морем пахнет уже в тамбуре. А первое, что видит путешественник, который выгружает чемоданы на перрон, это Тоомпеа – стоящая на холме крепость приплывших с того берега завоевателей-датчан. Из—за каменной стены выглядывают домики веселой расцветки – желтые, розовые, голубые. Это «верхний» город, а есть еще «нижний», чуть помоложе, который лежит дальше, между холмом и морем. Экскурсоводы заманивают туристов прежде всего на Тоомпеа – ну как же, место, с которого начался Таллин, самая старая часть Старого города. Там действительно есть куда зайти – например, в Домский собор XIV века, где на стенах висят гербы похороненных в церкви горожан, а на полу лежат могильные плиты владельцев гербов. Гербы – что надо, один с пальмами и слонами, другой – с черепом и костями. Еще на Тоомпеа рядом с садом датского короля есть пузатая башня, где варят вкуснейший глинтвейн, и эстонский парламент под сенью башни Длинный Герман, где хорошо просто погреться на солнышке вместе с пиджачными эстонскими парламентариями. Но лучше всего на экскурсоводов плюнуть и залезть на крепостную стену, которая окружает весь Старый город и считается сохранившейся лучше, чем во всех европейских городах. Ее поддерживают и массивные башни, вроде круглой Толстой Маргариты, где когда-то хранился порох, а есть и совсем маленькие, похожие на грибы-опята. Единственное место, где можно подняться на галереи крепостной стены, почему-то держится в секрете: экскурсоводы не водят, путеводители тоже умалчивают. Чтобы туда попасть, надо с улицы Soor-Kloostri свернуть на улицу Gumnaasiumi. В крохотной башенке на входе сидит седой привратник, который без лишних эстонских слов продаст билет на стену за 10 крон. В эту часть Старого города туристы не заглядывают, и поэтому на крутых ступеньках лестницы и дощатом настиле галерей нет ни души. Да и вообще Таллин ни с кем делить не придется – город маленький, и жителей мало. Попасть в толпу можно всего несколько раз в год, когда на Ратушной площади жители Таллина отмечают праздники, поют песни и запускают фейерверки. А так, говорят таллинцы, если им надо с кем-нибудь встретиться, даже по телефону можно не звонить – все равно столкнешься с этим кем—то на улицах Старого города. В Таллине и потеряться не страшно, друг друга найдете часа через полтора. Туристов в Таллине, похоже, любят. Организованные группы приезжают в Таллин на выходные – из соседней Финляндии, за дешевой водкой. Но даже голосистые финны с набитыми провизией пакетами таллинцев не испортили. Если у прохожего спросить, как пройти на улицу с непроизносимым названием, он развернется и пойдет вместе с вами показывать. Потому что объяснить на словах у него не получится, все-таки языковой барьер мешает. В Таллине туристы редко где сталкиваются: даже если зайти в самое что ни на есть экскурсионное место, например, в церковь Пюхавайму, то на лавке по соседству будут сидеть местные жители. В церкви, кстати, надо ходить не просто так, а на органные концерты, которые проходят даже если органиста слушает человек пять. А слушают орган в Таллине благоговейно, кашлять смущаются и крышками скамеек стучать боятся. Если день будний, кажется, что весь город разошелся по домам и лег спать. В будний день по вечерам молодые таллинцы ходят пить глинтвейн и закусывать его чесночными гренками в Cloostri Ait на улице Cloostrimetsa, где в холодную погоду горит камин, а студенты театральных вузов развлекают себя хоровыми песнями. Еще у этого заведения есть секрет: стеклянная дверь в глубине зала, через которую можно попасть в музей доминиканского монастыря. Монастырь исчез вместе с Рефорамацией, и его место заняли узкие улочки. Там на стенах домов висят могильные плиты из пропавшего монастыря, а в крошечных магазинах стекло на продажу стеклодувы делают на глазах прохожих. А единственное, что осталось от советских времен – это вывеска «Книжный магазин» на Нарвском шоссе. Книги там уже не продают, зато теперь там клуб, где начинающие поэты читают публике свои стихи. И становятся известными – город-то маленький. /ТУРИЗМ/ / путешествия, туры, странствия / ----------------------- Рижский бальзам на московские раны Елена АНОСОВА, Ада ШМЕРЛИНГ (N15 от 23.04.2002) Латвия, Литва, Эстония – эти три страны мы все еще называем просто Прибалтика. И, конечно, это не совсем корректно. И, возможно, задевает честолюбие. Правильнее говорить «страны Балтии» – и политкорректно, и современно, и никому не обидно. Не висит камнем на шее эта подчинительная, сковывающая приставка, подразумевающая зависимость от кого-то или от чего-то, ставящая в положение соседа по коммуналке, к которому гости ходят без приглашения. «При» подчеркнуто вежливо отбросили, сознательно забыли в последнем десятилетии прошлого века. Но ведь Балтика от этого не вышла из берегов, не уплыла к экватору – и ближе нам моря нет. А значит, все-таки При-Балтика. Только уже не она при нас, а мы при ней. Научились и в гости ездить по приглашению, и за визами в посольства ходить, и называться иностранцами. А когда нас спрашивают, где отдыхали летом, говорим просто: «В Прибалтике». И понятно сразу: не в Польше, не в Германии, не в Финляндии, Швеции, Дании, а где—то тут, совсем рядом. Там, где все еще понимают по-русски, где сохранились кафе-стекляшки типа «Турист», где так же, как в Крыму или Сочи, можно снять комнатку или койко-место, где точно знают курс рубля по отношению к своей валюте, где везде крутят российскую попсу и где, самое главное, люди, свободные от приставки «при», интересуются нашей жизнью. Но тот, кто сегодня ездит в Прибалтику, любит ее не за приметы прошлого, которые, как призраки, скрываются в подворотнях Вильнюса, кривоколенных переулках Таллина, «хрущобах» Риги. И не потому, что надоели Кипр, Греция, Турция, Египет или Сейшельские острова. Прибалтика всегда была специфическим развлечением для людей с тонким вкусом и склонностью к меланхолии, она была деликатесом, который может порадовать гурмана, но оставить равнодушным человека, просто любящего поесть. Прибалтика – это, если так можно выразиться, туристическое пространство переходного периода, специальная зона для «загадочной русской души», сплошное пограничье, где всегда можно быть своим среди чужих или чужим среди своих. И потому мы всегда при ней. А другого такого места нам не дано. Так в командировку не ездят. Чтобы все 16 часов дороги, обмениваясь друг с другом незначительными фразами, думать про себя о том городе, в который ты едешь по служебной надобности. Так волноваться как-то даже неприлично, несовременно что ли. На красивом и чистом Рижском вокзале совсем мало народа. На табло только две живые строчки – Великие Луки и Рига. Милый, уютный, недавно отремонтированный вокзал – и за весь день только два поезда. Низкая платформа – со скамейками, старинными фонарями, побеленными к лету стволами тополей. Как будто не вокзал мегаполиса, а провинциальная станция. Все как было раньше, когда встречали и провожали своих московских однокурсников, живущих в Риге. Только теперь на Рижском обходятся без долгих проводов, без шумных студенческих компаний, без шампанского «из горла» и опаздывающих пассажиров, запрыгивающих в поезд на ходу. И с однокурсниками-рижанами мы не виделись уже кучу лет. Когда-то в Ригу невозможно было купить билеты в купейный вагон. Достать в плацкартный, сунуть проводнице десятку, чтобы ехать на третьей полке, – уже было хорошо. А сейчас мы чинно рассаживаемся по купе, и проводница с мягким акцентом: «Скорее всего вы будете ехать в купе вдвоем, как в СВ». Столик накрыт, позвякивают бутылки с минералкой и латвийским пивом, лежит меню вагона-ресторана. Можно пойти, а могут принести прямо в купе. Махровые полотенца, кроватки застелены, пледы в пододеяльниках... Сколько мы не были в Риге? Последний раз в 93-м, только-только визы ввели. Их тогда были готовы ставить даже во внутренние российские паспорта. Так и живет в «серпастом» первая латвийская виза. А скоро его придется менять на «орластый» – и тогда уже н